Академия коммуникаций Wordshop 2009-2010РаботыЛучшие эссе на тему «Эстетика безобразного»

 

Певое задание курса Андрея Ашкерова «Эстетика и коммуникации» предполагало эссе на тему «что такое безобразное». Андрей выбрал лучшие на его взгляд работы. Рекомендуется для прочтения

 

Анастасия Гудкова. Искренний поток истины
  
Я нашла интересный феномен. Конечно же, он возник в Японии. Изображения очень красивы и шокирующие. Шокирующие настолько, что я не хочу прилагать конкретное изображение к работе.
 
Пусть будет своего рода эксперимент. Я опишу явление, представлю его философию, но не дам визуального образа. Как по статье Лиотара: «Современным я буду называть такое искусство … для того, чтобы представить, что имеется не­что непредставимое. Дать увидеть, что имеется нечто такое, что можно помыслить, но нельзя увидеть или дать увидеть: вот цель современной живописи. Но как дать увидеть, что имеется нечто такое, что не может быть увидено? Сам Кант указывает то направление, в котором тут надлежит следовать, называя бесформен­ное, отсутствие формы возможным указателем непредставимого».
 
Насколько получится сгенерировать образ, который не может придти в нормальную голову?
 
Это и будет моим субъективным пониманием той информации, которую дает Лиотар. Бесформенность, непредставимость — это отсутствие опыта, «белое пятно» нашего сознания, то чего не должно быть, но вдруг возникает, врывается в наш субъективный, комфортный мирок.
 
Eroguro (Эрогуро) - субкласс японского хентая, акцентированный на проявления крайних форм сексуального насилия, а также эстетике и эротизме убийств и смерти в целом. Само слово Eroguro является гайрайго заимствованием от английского "erotic grotesque nonsense" в переводе "гротескный эротический бред" - так называлось направление живописи, основой темой которого было изображение смерти и различных уродств.
 
Что же изображают картинки:
 
Amputation - жертве отрезают конечности, в качестве крайних проявлений изображаются сцены, когда жертве отрезают и голову, заменяя неким фантастическим агрегатом, превращая её идеальную беспомощную секс-куклу, часто, чтобы усилить эффект сцены, авторы делают несколько иллюстраций, изображая жертву до и после. Иногда изображается поэтапное удаление конечностей с кульминацией в виде отрезания головы и сексом с отрезанной шеей ещё тёплого трупа.
 
Gril Guro - насаживание трупа женщины на вертел таким образом, что кол входит через влагалище, а выходит из рта.
Cooking guro - ответвление каннибализма, изображение процесса приготовления блюд из девочек. С подробным изображением от сцены убийства до готового блюда. Особенностью данного типа является запечение в печи жертвы заживо.
Swallowed Guro - сцены изображающие печальную участь жертв, угодивших на обед различными монстрами. Может изображаться процесс непосредственного заглатывания жертвы или уже переваривания заживо внутри желудка монстра.
 
Еще очень много видов, но, думаю, суть ясна.
Так в чем же философия?
 
Практически всегда в качестве жертв художники в стиле Eroguro изображают малолетних девочек, девочек-кошек, фей, ангелов, и прочих хрупких беспомощных существ, над которыми творят всяческие бесчинства. Ключевая тема Eroguro - максимальное доминирование мужчины над женщиной в формах, невозможных в реальной жизни, а также попытка показать смерть красиво, найти красоту и эстетику в пытках и убийствах. Это, кстати, прекрасно объясняет, почему данный жанр так популярен в Японии, где до сих пор сильны настроения мужского доминирования и культ прекрасной смерти.
 
Перечитав все написанное о Eroguro, у меня не укладывается в сознании сам факт существования подобного «жанра». Но получив опыт, один раз увидев, уже нельзя говорить о безОбразности. Нужно искать новый образ и новые границы непредставимого.
 
  
Анастасия Агафонова. Упакуй, Господи, мою душу!
  
Вот такая игра слов: «Упокой-упакуй мою душу». 
 
Игра? Ирония? Или даже своего рода «черный юмор»? Все это вообще присуще постмодернизму, так как, постулируя несерьезность, можно оправдать свою изначальную вторичность, существование на основе готовых форм.
 
Изречение не порождается автором с нуля. Цитата «упокой мою душу» - это существовавшая ранее форма, она заимствуется и изменяется. Остается загадкой, зачем художник пишет ее на английском, в котором эту игру слов проследить невозможно. Но в любом случае, это смешение, не всегда обоснованное, эклектика, является одной из характерных черт постмодернизма.
 
Картонная коробка, может, и не традиционный символ для художественного искусства, но довольно привычный для повседневной жизни. Опять же, не изобретается новая сложно постижимая форма, а берется понятная всем и легко узнаваемая (не надо быть семи пядей во лбу, чтобы определить, что же это такое). Используя такие формы проще работать со стереотипами восприятия в процессе общения.
 
Аллюзия, игра с божественным, происходит в такой бытовой форме. Довольно грубая игра с тонкими смыслами. Но раз это всего лишь игра, значит, можно все. За счет отказа от серьезности творческое начало раскрепощается, освобождается от рамок «можно/нельзя», отменяются различного рода табу, утрачиваются ценностные ориентиры и устанавливается делезовский «хаосмос».
 
Большое значение здесь имеет пустота. Ее много. Она нарушается только границами света/тени, горизонтали/вертикали, да и сама коробка скорее такая же граница, ось координат, чем самостоятельно существующий предмет. Пространство структурируется за счет этих осей. Оно задается, намечается, угадывается, но не изображается. Мы имеем обозначенное пространство с обозначенной пустотой. Именно обозначенной, ведь изобразить пустоту нельзя. Получается нечто довольно условное при вроде бы конкретной форме.
 
Коробка ничего не выражает. Она отсылает к другому, к тому, чего не изобразить или изображать не нужно. Это игра смыслов, при этом не утверждается ничего. Смысл оформляют слова, но они, говоря что-то, не говорят ничего. Есть ссылка на божественное, но его существование ни постулируется, ни опровергается, то есть отношение к нему тоже не ясно. Чистая информационная ссылка, с эмоционально пустыми коннотациями. Это как будто есть информация, что вот стоит коробка, она открыта, но что внутри – не видно, и об этом можно только догадываться.
 
Где образ? Его, по сути, нет. Видя коробку, мы думаем вовсе не о ней. Думая о душе, Боге, мы их не видим. И вообще, размышляем ли мы о чем либо, глядя на это изображение, или же просто принимаем игру смыслов, не несущую осмысленного сообщения? Здесь пустота визуальная, материальная перекликается с неким отсутствием содержания. Иначе: само сообщение существует, но его смысл не завершен и тем самым многомерен, то есть остается огромное пространство для субъективного восприятия, и порождается множество модальностей.
 
Но равна ли эта безобразность уродливости? И что такое уродство вообще? Дисгармония и несоразмерность? Но и в дисгармонии можно найти предмет для любования, хотя бы отличие и уникальность. Зло? Но люди способны любоваться злым, например, извержением вулкана, хотя оно несет разрушение и смерть.
Вообще, визуальная дисгармония постмодернизма далеко не очевидна. Может, речь идет об уродстве, о дисгармонии смысла? Для человека вообще нормально состояние дисгармонии с миром, с самим собой. Но это мы не считаем уродством, а иногда возводим в ранг достоинства. Такой человек интереснее, глубже, например.
 
Скорее эта безобразность воспринимается зрителями как непонятность. Первая реакция человека на непонятное – его неприятие, самозащита от незнакомого, то есть от угрощающего. Но вторая – интерес. А чувство отвращения, которое чаще всего возникает при столкновении с уродливым, к постмодернистским творениям в большинстве случаев не относится. Неприятие не есть отвращение, даже если они могут где-то пересекаться. Получается, что «без образа» - не значит «некрасивое, уродливое», а значит «сложное для понимания», «многомерное, не наполненное до конца смыслом». Не смотря на вроде бы готовую, простую форму, постмодернизм не предлагает готового, простого, завершенного смысла. Нужны ментальные и эстетические усилия для раскрытия образа и для наполнения его смыслом. Это вызывает неприятие масс, привыкших к готовому смыслу, их негативную реакцию. Поэтому, на мой взгляд, искусство постмодернизма, ассоциируясь с чем-то негативным, попадает для некоторых под категорию «уродливого». На самом же деле оно просто доступно не для всех.
 
Я не могу утверждать, что сама лично понимаю его. Мне что-то нравится, чаще не нравится, но уродливым это я назвать не могу. Хотя то, что я не понимаю, я не могу и оценить, и скорее я почувствую это самое неприятие. Но не отвращение.
Категория уродства вообще устаревает. В мире, где главным становится идентичность, да еще и выстроенная вокруг изъяна, все большее значение придается субъективному. Следовательно, невозможно существование неких однозначных критериев восприятия и тем более их категоризация. И, конечно, чей-то личный опыт не может давать характеристику целому явлению.
 
Зачем же рисовать коробку, когда ее можно сфотографировать? Вообще в нашем сознании ценнее рисунок, чем фотография. Рисунки издревле наделялись мифологическим сознанием некой магической силой, а фотография в нашем понимании менее сакральна. Рисуя такие простые вещи, автор словно отсылает нас к тому древнему способу общения и использует некие принципы примитивизма. Он выстраивает коммуникацию нового типа: упрощенную, несколько примитивную по форме, но неоднозначную по содержанию. И она противопоставляется коммуникации тоталитарного типа, когда сообщение имеет четкую цель и не терпит разных трактовок.
 
И в использовании рисунка, а не фотографии, и в использовании реально существующей и всем знакомой формы, и в самом стиле изображения проявляется традиционность постмодернизма, в противоположность тому же авангарду. Постмодернизм использует существовавшее ранее в попытке восполнения собственного недостатка содержания, а не стремится создать абсолютно новое, совершить некий прорыв. Оно довольствуется реальностью, подчеркивая ее недостоверность, необъективность и выражая свое недоверие ей.
 
В нашем сознании постоянно происходят какие-нибудь разлады. Например, с одной стороны – десакрализация тайного (начавшаяся благодаря достижениям науки и техники), возможность вольно обращаться с ним, а с другой стороны – кризис веры в рациональное (разум спотыкается при объяснении очень и очень многого). Естественно, что искусство, как деятельность человека, живет этими разладами, питается ими. Один из результатов – разлад формы и содержания, образа и в искусстве, их сдвиги в рамках творчества. Эта дисгармония, хаос в первую очередь есть наше состояние. Можно любить или не любить постмодернизм как явление, но сложно не признавать, что именно он как нельзя лучше отражает состояние современного мира. Попытка понять его – это попытка осмыслить взаимоотношения «человек-мир» в разрезе, то есть в синхронии.
 
Маргарита Касимова. «Я разгадала знак бесконечность…»
 
На эстетику безобразного я смотрю с двух позиций. Первый взгляд - с позиции безобразного как непредставимого, именуемого также возвышенным. Здесь я ссылаюсь на статью небезызвестного нам Лиотара, который, в свою очередь, ссылается на небезызвестного ему Канта. Цитирую: «Мы обладаем идеей мира (тотальности сущего), но не обладаем способностью показать какой-либо ее пример. Мы обладаем идеей простого (неразложимого на части), но не можем проиллюстрировать ее таким чувственным объектом, который был бы ее случаем». Итак, по Лиотару представление, изображение, иллюстрация некоей идеи, которая НЕ может быть представлена, изображена, проиллюстрирована, не дает нам опыта познания и не рисует в нашем воображении картины, с которыми мы уже сталкивались в жизни. То есть, образа для них у нас в голове нет. И любая попытка эстетизации этих идей приведет к результату в виде эстетики безобразного. Самым простым, с моей точки зрения, примером этому служит символ бесконечности, перевернутая восьмерка ∞. Однако, поскольку этот пример не эстетичен, ведь он всего лишь символ, даже не объект, то воспользуемся воплощенными примерами. Например, тот же символ бесконечности в исполнении художницы Дианы Апрельской.
 
 
Или другой пример - лестница Эшера. Конечно, нам знакома лестница из реальной жизни, но мы не знаем ни одной лестницы, по которой можно было бы поднимаясь, спускаться, а, спускаясь, подниматься, как не знаем и такой лестницы, идя по которой, никуда не приходишь. Здесь тоже изображена своего рода бесконечность, но не чистая, а с привкусом бессодержательности, одиночества, пустоты. Можно ли сказать, что эта лестница – образ бессмысленной бесконечности? Вероятно, да. Но можно ли сказать, что он единственный и обязательный? Нет. Наш мозг может родить еще немало образов для этой идеи или не родить их совсем, поскольку они не обязательны для ее понимания.
 
 
Вот еще один пример безобразной эстетики. Автор этого произведения, выставленного, кстати, на последней биеннале современного искусства в Москве, изъял образ из своей работы как таковой. Полотно Яна Цзечана 3,5 на 4 м сплошь исписано черным по белому одной фразой: «О, Боже мой». Работа есть воплощенный крик, визг о несовершенстве этого мира о том, что он сошел с ума. Но за неимением образа этого крика автор воспользовался текстом, который стал в этом контексте эстетическим произведением изобразительного искусства. На мой взгляд, это тот случай безобразной живописи, о которой Лиотар говорит, что она позволяет увидеть, лишь запрещая увидеть, приносит удовольствие, лишь доставляя боль".
 
 
Второй подход к эстетике безобразного – позиция «вызова натуралистическому пониманию искусства как "отражения" того, что есть в реальности, а заодно и самому пониманию реальность как отражения величественного мира идей» (привет господину Ашкерову). Этот подход реализуют многие и многие современные художники, которые делают сталактиты из пуговиц (Тара Донован), срез ландшафта из одежды (Ярод Хажевский), слонов из телевизоров (Энтони Хейвуд)… Мне приглянулись невероятные скульптуры Симона Декера, который разбросал по Венеции (перед венецианской биеннале) огромные куски жевательной резинки. Я вижу в этой акции манифест в защиту предметов, которые для нас априори не искусство, изображение их в таком размере и в таких ситуациях, где мы просто не можем, как обычно, не обращать на них внимания. Они не имеют ничего общего с величественным, им незачем отражать реальность, потому что они сами утрированная реальность. И когда такая реальность вдруг заслуживает нашего внимания, даже если это выплюнутая жвачка, для нас она становится эстетичной. Это вызов классическому восприятию эстетического. И потому это эстетика безобразного.
 
 

 

Комментарии Андрея Ашкерова и обсуждение эссе вы можете найти на форуме Академии